Маленький принц ребенку 9 лет

Удивительно, но одна из самых популярных книг про детство, дружбу и любовь у многих взрослых людей нередко вызывает разочарование, а то и раздражение — достаточно почитать читательские отзывы на «Маленького принца» в интернете, чтобы в этом убедиться. Почему так происходит? Об этом православный журнал «Фома» беседует с филологом и переводчиком Николаем Эппле.

— «Маленький принц» написан в военные годы, издан в 1943 году. Политические события в мире и содержание повести как-то связаны?

— «Маленький принц» имеет, кажется, вполне реальную биографическую основу. В 1935 году самолет Экзюпери упал в ливийской пустыне, вдвоём с механиком они провели в пустыне несколько дней, мучаясь от жажды. Некоторые исследователи полагают, что замысел «Маленького принца» мог быть связан с галлюцинациями, посещавшими писателя в те дни. Что касается войны и политики, тут связь куда более опосредованная. После оккупации Франции нацистами писатель жил в США и переживал отдаление от родины и невозможность принимать участие в боевых действиях. Предложение друзей написать детскую книжку в этих условиях было для Экзюпери скорее способом побороть депрессию, чем поводом сформулировать свою философию. Впрочем, много великих книг было написано в стремлении преодолеть депрессию и выйти из персонального тупика.

— Почему, на Ваш взгляд, эта сказка Сент-Экзюпери и сейчас, спустя 75 лет после первой публикации, настолько популярна и среди взрослых, и среди детей? Какой нерв она задевает?

— «Маленький принц» безусловно задевает какой-то важный нерв, его всемирный успех слишком феноменален, чтобы это было простой случайностью. Думаю, дело в том, что Экзюпери удалось каким-то образом создать нечто подобное мифу, выйти на какой-то трудно достижимый уровень обобщения при описании реальности. Отсюда обилие самых различных интерпретаций этой короткой книжки: для кого-то это антивоенная притча, для кого-то манифест о ценности детства, для кого-то психоаналитический трактат или экологический манифест. Гуманизм «Маленького принца» с его представлением о бесконечной ценности отношений двух личностей, бесконечной же глубине каждого человека, и о ребенке как человеке par excellence, то есть в высшей степени, о превосходстве «простых вещей и ценностей» над суетой и сложностью «мира взрослых» — всё это по жанровой природе сродни мифу в греческом смысле слова как красивого сказания о природе вещей. Это «отлично сказано» и безотчетно трогает каждого — а вот поверки рациональным анализом выдерживает далеко не всегда.

«Мы навсегда в ответе за тех, кого приручили» — это не просто красиво, эта фраза, пожалуй, входит в набор этических принципов современного человека. Но если задуматься, к этой фразе очень много вопросов, главный из которых — почему человеческие отношения тут представляются не союзом равных, а союзом «приручившего и прирученного»?

И как любая не очень добросовестно продуманная этическая максима, эта фраза едва ли не большей частью используется с целью призвания к ответственности других, но не себя. Как написал в комментарии один из моих фейсбучных друзей: «Все манипуляторы мира потихоньку заменили в этой цитате «Мы» на «Вы» и сделали из неё свою главную надпись на майке».

«Дети должны быть очень снисходительны к взрослым» — красиво, как и вся философия детства Экзюпери. Но у него детей не было, а у меня их трое и мне кажется, что эгоист и чревоугодник Карлсон — куда более точный (и более привлекательный!) портрет ребёнка, чем маленький философ в шейном платке.

«Знаешь, отчего хороша пустыня? Где-то в ней скрываются родники»; «Хотел бы я знать, зачем звезды светятся. Наверно, затем, чтобы рано или поздно каждый мог снова отыскать свою» — очень хорошие сентенции для сборника афоризмов на каждый день. Спорить с этим трудно, но попробуйте прочитать это кому-нибудь вслух — ручаюсь, что вы испытаете при этом чувство неловкости.

«Когда он зажигает свой фонарь — как будто рождается еще одна звезда или цветок. А когда он гасит фонарь — как будто звезда или цветок засыпают. Прекрасное занятие. Это по-настоящему полезно, потому что красиво» — «хм, ну ок», или «ну такое» как пишут в таких случаях сегодняшние подростки.

И так далее, и тому подобное. Может быть, это моя личная проблема и это я лишен какого-то духовного органа, воспринимающего такого рода философию. Но берусь утверждать, что это далеко не только моя проблема. С «Маленьким принцем» связан странный эффект. Эта книга принадлежит к разряду неоспоримой и безусловной классики, которую принято любить и которой восторгаться —но, если спросить читателей, окажется, что очень у многих (в том числе среди моих друзей и знакомых, которых я специально опросил, готовясь ответить на вопросы «Фомы») «Маленький принц» с детства вызывает безотчётное раздражение. Вот типичный отзыв с просторов интернета: «Повесть значится у меня среди прочитанных и высоко оцененных, но я не могу с уверенностью сказать, была ли это моя оценка или мне просто однажды сказали, что это хорошая книга, а я приняла это на веру».

— В чём лично Вы видите основной духовный посыл этой сказки? Можно ли его считать христианским?

— Трудно сказать, в том-то и дело, что вся эта книга в некотором смысле о «духовности», но именно так понимаемая «духовность» мне лично глубоко не близка. Одна из главных идей книги — о ценности детства как главного периода человеческой жизни и о детях как природных пророках и философах-тайнозрителях — кажется мне сомнительной. Хотя с большинством утверждений книги — хрупкое нужно беречь, о слабых заботиться — спорить трудно, однако и особенные откровения среди этих утверждений мне разглядеть трудно.

— Как Вы думаете, когда пятиклассники читают «Маленького принца», нуждаются ли они в каких-то комментариях взрослых, или лучше пускай просто читают, а понимать начнут, когда станут постарше?

— Мне кажется, комментировать такого рода тексты — всегда значит сообщать им свой собственный, субъективный смысл. Это полезно (и неизбежно) при чтении для самого себя и довольно безответственно при чтении другому. Для чтения с детьми вполне достаточно «реального комментария», рассказа о том, что автор действительно был летчиком и его самолет действительно потерпел крушение в пустыне, а прототипом Розы была его жена Консуэло (правда, тогда стоило бы сказать, что пять тысяч роз розового сада — тоже мотив вполне автобиографический). Насчет «поймешь, когда вырастешь» — не думаю, что это правильно. Глубина этой книги, якобы, скрытая от глаз и раскрывающаяся со временем — по-моему, её главная мистификация. В действительности тех, кто перечитывает Экзюпери в «сознательном возрасте», слишком часто постигает жестокое разочарование. Думаю, 10-13 лет — самый подходящий возраст для чтения «Маленького принца».

   Взрослые посоветовали мне не рисовать змей ни снаружи, ни изнутри, а побольше интересоваться географией, историей, арифметикой и правописанием. Вот как случилось, что шести лет я отказался от блестящей карьеры художника. Потерпев неудачу с рисунками №1 и №2, я утратил веру в себя. Взрослые никогда ничего не понимают сами, а для детей очень утомительно без конца им все объяснять и растолковывать.

   Итак, мне пришлось выбирать другую профессию, и я выучился на летчика. Облетел я чуть ли не весь свет. И география, по правде сказать, мне очень пригодилась. Я умел с первого взгляда отличить Китай от Аризоны. Это очень полезно, если ночью собьешься с пути.

   На своем веку я много встречал разных серьезных людей. Я долго жил среди взрослых. Я видел их совсем близко. И от этого, признаться, не стал думать о них лучше.

   Когда я встречал взрослого, который казался мне разумней и понятливей других, я показывал ему свой рисунок N 1 — я его сохранил и всегда носил с собою. Я хотел знать, вправду ли этот человек что-то понимает. Но все они отвечали мне: «Это шляпа». И я уже не говорил с ними ни об удавах, ни о джунглях, ни о звездах. Я применялся к их понятиям. Я говорил с ними об игре в бридж и гольф, о политике и о галстуках. И взрослые были очень довольны, что познакомились с таким здравомыслящим человеком.

   Но на моем рисунке он, конечно, далеко не так хорош, как был на самом деле. Это не моя вина. Когда мне было шесть лет, взрослые убедили меня, что художник из меня не выйдет, и я ничего не научился рисовать, кроме удавов — снаружи и изнутри.

   Итак, я во все глаза смотрел на это необычайное явление. Не забудьте, я находился за тысячи миль от человеческого жилья. А между тем ничуть не похоже было, чтобы этот малыш заблудился, или до смерти устал и напуган, или умирает от голода и жажды. По его виду никак нельзя было сказать, что это ребенок, потерявшийся в необитаемой пустыне, вдалеке от всякого жилья. Наконец ко мне вернулся дар речи, и я спросил:

— Но… что ты здесь делаешь?

И он опять попросил тихо и очень серьезно:

— Пожалуйста… нарисуй барашка…

   Все это было так таинственно и непостижимо, что я не посмел отказаться. Как ни нелепо это было здесь, в пустыне, на волосок от смерти, я все-таки достал из кармана лист бумаги и вечное перо. Но тут же вспомнил, что учился-то я больше географии, истории, арифметике и правописанию, и сказал малышу (немножко даже сердито сказал), что не умею рисовать. Он ответил:

— Все равно. Нарисуй барашка.

   Так как я никогда в жизни не рисовал баранов, я повторил для него одну из двух старых картинок, которые я только и умею рисовать — удава снаружи. И очень изумился, когда малыш воскликнул:

— Нет, нет! Мне не надо слона в удаве! Удав слишком опасен, а слон слишком большой. У меня дома все очень маленькое. Мне нужен барашек. Нарисуй барашка.

И я нарисовал. 

Он внимательно посмотрел на мой рисунок и сказал:

— Нет, этот барашек уже совсем хилый. Нарисуй другого.

Я нарисовал.

Мой новый друг мягко, снисходительно улыбнулся.

— Ты же сам видишь, — сказал он, — это не барашек. Это большой баран. У него рога…

Я опять нарисовал по-другому. Но он и от этого рисунка отказался:

— Этот слишком старый. Мне нужен такой барашек, чтобы жил долго.

Тут я потерял терпение — ведь мне надо было поскорей разобрать мотор — и нацарапал ящик.

И сказал малышу:

— Вот тебе ящик. А в нем сидит такой барашек, какого тебе хочется.

Но как же я удивился, когда мой строгий судья вдруг просиял:

— Вот это хорошо! Как ты думаешь, много этому барашку надо травы?

— А что?

— Ведь у меня дома всего очень мало…

— Ему хватит. Я тебе даю совсем маленького барашка.

— Не такой уж он маленький… — сказал он, наклонив голову и разглядывая рисунок. — Смотри-ка! Он уснул…

Так я познакомился с Маленьким принцем.

III

IV

V

   Маленький принц подробно мне все описал, и я нарисовал эту планету. Я терпеть не могу читать людям нравоучения. Но мало кто знает, чем грозят баобабы, а опасность, которой подвергается всякий, кто попадет на астероид, очень велика — вот почему на сей раз я решаюсь изменить своей обычной сдержанности. «Дети! — говорю я. — Берегитесь баобабов!» Я хочу предупредить моих друзей об опасности, которая давно уже их подстерегает, а они даже не подозревают о ней, как не подозревал прежде и я. Вот почему я так трудился над этим рисунком, и мне не жаль потраченного труда. Быть может, вы спросите: отчего в этой книжке нет больше таких внушительных рисунков, как этот, с баобабами? Ответ очень прост: я старался, но у меня ничего не вышло. А когда я рисовал баобабы, меня вдохновляло сознание, что это страшно важно и неотложно.

VI

VII

Часть 2